Глава 11 "Наша Летопись тёмных борцов"

Вокруг был знакомый интерьер моей комнаты. Пока любимая спала, я обдумывал предстоящий эксперимент. Для надёжности ещё посетил пару миров, где могли обитать Сейлор воины. Но встречал лишь наивных девчушек, озабоченных собственной привлекательностью и первыми романтическими переживаниями – обычных подростков своего возраста – самки в период пубертата. Они, конечно, становились воинами, когда очередная угроза нависала над миром, но спешили вернуться в свою тинейджерскую повседневность. Тех зрелых, властных, прагматичных дам, что описывал Никон, разыскать не получалось. Все четыре найденные версии Сейлор воинов различались лишь деталями биографии, но их образ жизни и мировоззрение оставались удручающе одинаковыми. С такими невозможно было обсудить ни встречу с Плутон, ни уловки демона-брата, потому что все они оставались типичными супергероинями мира, похожего на стерильный, но полного скрытых чудес. Уникумами они тоже не являлись, их силы ограничивались законами собственной реальности: внешние воины серьёзные, ответственные; внутренние – легкомысленные подростки, которых обязали выполнять миссию. К самой Плутон заявляться не имело смысла: её функция – защита времени, да и не факт, что я встречусь именно с ней, а не с Кватро, принявшим её облик.

Я впустую прыгал по мирам, а после четырёх находок плюнул и вернулся домой. Никона я пробовал дозваться и в тёмном измерении, и в своей голове. Тщетно. Осталось надеяться на эксперимент.

Время перешагнуло за полдень, когда моя лисичка заворочалась. Я сел сбоку, погладил её и тихо произнёс:

— Доброе утро, милая. Как спалось?

Зеваю и сонно моргаю, глядя на Павла.

— Это было… Чудесно. Обычно я так крепко не сплю, — машинально глажу себя по волосам. — Но я могла бы поспать подольше. Не думай, что я отлыниваю от своей обязанности, человек-волк. Я просто измотана.

Кристи называет меня ласково "человек-волк". Возможно, подразумевает оборотня. А, может, как-то связывает кличку с любвеобильностью. Не знаю, были волки на Церинии или нет, но в конгломерате планет звёздной системы Лайлат анимагов я не встречал. Анимагами зовутся те, кто из человеческой формы может в звериную обращаться. Люди там сосуществовали с антропоморфами. При этом, никакой зоофилии со скрещенными генами, просто люди с отдельной планеты, похожей на Землю, антропоморфы с других. Ещё там есть планеты с разумными гигантскими животными, антропоморфными рыбами, насекомыми, даже растениями. Все живут в одной звёздной системе, а причуды эволюции совместно с окружающей средой лепят различные виды. Многие смогли выйти за пределы ареалов и расселились повсюду. В системе Лайлат тридцать шесть планет под юрисдикцией звёздного совета во главе с антропоморфным львом по имени Леон Первый Величественный…

Кажется, меня снова занесло не туда…

Одним словом, я не смог найти толкования своему прозвищу. Легче спросить у той, кто меня им нарёк, но сейчас в приоритете эксперимент. Поэтому добродушно улыбаюсь, отвечая:

— Я всё понимаю, любимая. Ты можешь отдыхать сколько потребуется. Я тебя не тороплю. Мы дома, у нас всё время мира. Сначала хорошенько отдохни, а потом начнём наш "медовый месяц".

Меня пробирает дрожь нервного предвкушения. Сажусь на край кровати, положив голову ему на плечо.

— Медовый месяц, да? — бормочу, испытывая одновременно тревогу и нетерпение. — Я никогда раньше не делала ничего подобного.

— Ну, мы с тобой будем часто бывать в постели, как молодожёны во время медового месяца. По-моему, звучит романтично. Мы ведь не просто спариваться будем, а заниматься любовью.

Кажется, шутливая кличка была призывом. Любовница намекала, чтобы я стал неистовым как зверь. Видимо, она имеет в виду хищную коннотацию слова "волк". Спаривание у многих животных связано с доминированием самца. Разница в том, что лисы-телепаты чётко следуют зову природы, а не как люди и другие приматы предаются утехам ради удовольствия. Их половые отношения в глубокой эмоциональной связи, обмене чувственными сигналами, создании внутреннего мирка, где две особи могут без слов лепетать о чём-то, отрекаясь от мира вокруг. Мне такой подход импонирует. Но сейчас ради эксперимента нужно поддаться телесному буйству, да и Кристал уже не телепат.

Я смущаюсь от его прямоты, но всё же тянусь к хорошо замаскированному огню в словах, поданных спокойным тоном без шаловливой мимики. Вздыхаю, отчасти нервничая, отчасти забавляясь.

— Кажется, тебе не терпится, — посмеиваюсь, — ты такой хищник.

— А ты разве не хочешь, чтобы мой "волк" зашёл к твоей "лисичке"?

Во мне пробуждается желание. Тело отзывается на пикантную игру слов.

— М-м-м… Что-то вроде того, — бормочу, жадно глядя на его губы.

— Приступим? Или ты голодна? — я имел в виду обычный голод, но похотливый взгляд лисицы доходчиво сообщил о другой потребности.

— Я изголодалась, — шепчу, притягиваю его к себе. Лапы скользят по его бедрам и останавливаются на талии.

— А-а-ах! — шумно выдыхаю от предвкушения, погружаясь в желанное забытье её губ. Смачно дегустирую их. Мы, не отрываясь, жадно целуемся. Сладострастные стоны перетекают из одного рта в другой. Шаловливые языки схлестнулись в безумной дуэли. Мы нагуляли зверский аппетит, поэтому наш "поединок" затягивается. Мы нарочно не торопимся, а ласкаемся, целуясь то нежно, то до одури страстно.

Меня охватывает голод, о котором я не подозревала. Кладу лапы ему на плечи и слегка впиваюсь когтями, пока язык греховно танцует с его языком… Его пальцы горячие и настойчивые раздвигают волоски на моём животе. Я вздыхаю – его рот поглощает этот вздох… Мои пальцы задирают его футболку, сдёргивая её. Прерываю поцелуй, любуясь обнажённым торсом.

— Ты такой горячий. — шепчу, водя по рельефным мышцам. — Весь такой твёрдый… И подтянутый… — наклоняюсь, чтобы провести языком по груди, обводя сосок. — И… Восхитительный.

Опускаю лапы, играя с поясом. Сжимаю выпуклость в его брюках.

— Твои губы аппетитны. А что насчёт остального? — начинаю расстёгивать брюки, медленно, до безумия медленно опуская молнию. — А в других местах ты такой же вкусный, волчонок?

— Попробуй, лисичка моя.

Ухмыляюсь. Стянув брюки, прижимаюсь горячим поцелуем с приоткрытыми губами к передней части его боксёров.

— С удовольствием…

Освобождаю его твёрдость от сковывающей ткани. Вытягиваю язык и медленно облизываю томящееся возбуждение. Стон Павла звучит гортанно. От него по моей спине пробегает дрожь. Без лишних предисловий беру головку в рот и провожу языком по чувствительному кончику. Стону от его вкуса и тяжести на языке. Подаюсь вперёд, принимая целиком. Павел запускает руки мне в волосы, бёдра двигаются навстречу. Во мне разливается гордость от его нетерпения…

Его вздохи подстёгивают меня. Я задаю ритм… Медленный и размеренный… Его голос напряжён, когда он произносит моё имя – это почти мольба. Поклонение…

Отстраняюсь с влажным шлепком и перевожу дух.

— Тебе это нравится, волчонок?

— От тебя всё так сладко. Но я уже соскучился по твоим губкам. И уже хочу в тебя.

Собственное желание мучает. Хочу, чтобы он был внутри, но в то же время желаю и немного подразнить.

— Ты терпеливо ждал, — шепчу, опуская лапу в свою намокшую ложбинку. Собираю влагу и покрываю ею головку его члена. Сдерживаю стон, поглаживая… Раз… Два… Затем со смехом отстраняюсь. — И ты потеряешь терпение, если не войдёшь в меня в ближайшее время, я уверена.

— Ты знаешь, какой я. Я люблю не торопиться. Наслаждаюсь моментом.

Укладываю Павла и быстрым движением опускаюсь на него. Стон вырывается из меня.

Тянусь к ней, давая скрестись нашим неутомимым дуэлянтам. Принимаю затылок в ладони, притягивая к себе.

Страстно целую в ответ, извиваясь и прижимаясь к нему бёдрами. Руки блуждают по мне, исследуя изгибы и впадины, словно он пытается составить карту тела. Поцелуи опьяняют, и я ловлю себя на том, что растворяюсь в моменте. Медленно начинаю двигаться, покачивая бёдрами.

Теряю контроль, движения становятся резкими и беспорядочными. Скачу всё быстрее и жёстче, отчаянно подпрыгивая. Когти впиваются в его плечи, оставляя полукруглые отметины. Уши пылают от жара, хвост бешено мечется, дыхание становится прерывистым и тяжёлым.

— Я… Так близко… О боже, я сейчас! — задыхаюсь и вскрикиваю. — Хнг… О боже! Павел, я… Я…

Изливаюсь в её глубины, повторяя резкие фрикции, чтобы отдать всё. Снова притягиваю её к себе, впиваясь в губы. Между поцелуями не должно быть долгих перерывов – это стало моим лейтмотивом и путеводной звездой в море телесного буйства, где мы заплутали.

Достигаем пика. Его тепло разливается внутри меня, и этого слишком много – слишком много удовольствия, слишком много возбуждения. Отрываюсь от его губ и вскрикиваю, хватая пастью воздух. Его имя – мольба, молитва и крик, все разновидности в одном звуке. Цепляюсь за Павла, дрожа от отголосков экстаза, цепляюсь так, будто он – единственное, что удерживает меня на земле.

— Я потерялась в тебе, — утыкаюсь ему в шею, тяжело и прерывисто дыша. Чувствую себя безвольной, обмякшей, измученной. И всё же… Внутри шевелится неутомимый бесёнок, охваченный жаждой большего.

Замечаю в глазах Крис желание, что теплится в дымке усталости, и вновь разжигаю его контрастными поцелуями: то нежными и невинными, то невероятно страстными. Мы вновь предаёмся буйству губ и языков. А потом, снова незаметно, сливаемся телами, повторяя то, что произошло несколько минут назад. Только теперь я сверху и постоянно принуждаю к поцелую, пока скольжу в жарком лоне, постанывая в неё.

Его толчки целенаправленны, каждое движение рассчитано на то, чтобы я стонала. Но даже когда они становятся более дикими, более отчаянными, взгляд не отрывается от моего.

— Боже… Это… Так… Интенсивно… — звучит контрапунктом между каждым толчком. Одна лапа запуталась в его длинных светлых прядях, другая скользит вверх и вниз по спине. Ритм увеличивается, мои слова превращаются в стоны, перемежаясь его именем – мантрой в пустоте.

— Павел… Павел, пожалуйста!.. — вскрикиваю, голос беспомощно срывается. Я снова стремительно приближаюсь к очередной кульминации. Он сжимает меня крепче, нарастает знакомое тепло, разливаясь внизу живота. Хвост обвивается вокруг его талии, притягивая. Дыхание вырывается наружу в виде коротких просьб, шёпота…

Она произносит моё имя в коротких перерывах между поцелуями, когда я снова и снова набрасываюсь на неё, чтобы сплестись языками. Я сохраняю тот ритм, который Крис задаёт своими мольбами.

“Ещё! Ещё! Ещё!” — кричит мой разум. Его губы неумолимы, они заглушают каждый стон. Я растворяюсь в нём. В тепле наших тел. В совместных ощущениях…

 

Мы и впрямь уподобились молодожёнам – занимались любовью при каждом удобном случае. Перерыв был только на завтрак. Обедом и ужином Крис пренебрегала, снова отдаваясь мне. Мы целовались так, что губы и язык долго помнили фантомные ощущения. В этой постельной круговерти пронеслось три дня. На четвёртый, когда Крис по привычке, открыв глаза, потянулась ко мне, я остановил. Она была уставшей, но счастливой. Говорю:

— Крис, прошло уже три дня, а ты всё ещё голодна. Милая, похоже, получается. Тебе осталось только прислушаться к себе и понять, изменилось ли что-то после наших телесных встреч.

Едва проснувшись, тянусь к нему и прижимаюсь мордочкой к шее. Но он уклоняется от моих прикосновений, у меня в животе всё переворачивается от беспокойства.

— Павел, что-то не так? Неужели так странно, что я всё ещё чувствую… — с трудом подбираю слова. — Голод… По тебе?

— Нет, всё хорошо. Я готов радовать тебя собой сколько угодно. Но не забывай об эксперименте. Думаю, я передал тебе немного тёмной эссенции. Теперь проверим, как она усваивается. Попробуй проявить какую-нибудь сверхъестественную способность.

Сажусь, кутаясь в одеяло. Обдумываю сомнительное предположение:

— Эм… Наверное, можно попробовать. Я не знаю, как…

Закрываю глаза, сосредотачиваясь. Пытаюсь представить, как его тёмная энергия пульсирует внутри меня.

— Вижу… Чувствую какое-то теневое ядро. Но… Я не знаю, что с этим делать.

— Преврати мыслеформу в материальное явление. Помнишь, как ты силой мысли создавала пси-поля и наряды? Что-то в этом роде.

— Вот так?.. — призываю тёмную энергию наружу, повелевая, чтобы она обратилась в нечто реальное – не знаю точно, во что именно. Просто хочу, чтобы она превратилась…

Открываю глаза. Мыслеформа предстаёт передо мной в виде клубящейся массы. Она туманная, трудноразличимая, словно насыщенно густое облачко дыма, чёрного дыма.

Восторженно слежу, как из груди Крис вырывается дымок, формируя скопление размером с кулак.

— Получилось! Крис, ты чудо! — не сдерживаю радости, крепко обнимая её. — Мы смогли! Какая же ты у меня чудесная! С тобой не только приятно заниматься любовью, но и полезно для твоего преображения. Предлагаю отпраздновать это очередным "постельным круизом".

От слов, произнесённых с таким воодушевлением, по спине пробегает дрожь. Запускаю пальцы в его волосы и притягиваю к себе для жадного, торжествующего поцелуя.

— Ну что ж, давай закрепим результат, — бормочу, увлекая его за собой. Игриво посмеиваюсь. — Ради науки.

Моя первая осознанная мыслеформа зависает в воздухе, затем исчезает. Я слишком рассеяна, чтобы удержать её. Но это не имеет значения, ведь я хочу чувствовать тело Павла, ощущать его жар, его потребность, его…

Его руки скользят с моей талии на бёдра, раздвигая их… И я стону, когда он устраивается надо мной и медленно входит. Выгибаю спину. Снова начинаю жадно целовать его, стараясь, чтобы наши губы и языки оставались ближе друг к другу вплоть до кульминации. Всё моё тело напряжено, натянуто, как тетива лука. Его вкус внутри меня… Он двигается во мне… Со мной… Дрожу, я на грани… Балансирую на краю… Я беспомощна перед волнами удовольствия, которые обрушиваются на меня. Его имя слетает с моих губ, и я стону, словно молюсь:

— Павел… Павел… Павел…

Не прерывая поцелуя, я проглатываю её мольбы и ускоряюсь, доводя до пика. Пыл наших поцелуев стихает. А я жду, когда любимая будет готова к следующему раунду.

Обхватываю его нижними лапами, удерживая внутри себя. Прижимаюсь мордочкой к шее, вдыхая запах – тёмный, землистый, мускусный аромат, который быстро становится родным. Целую шею, ключицу – ближайший доступный участок кожи.

— Возьми меня, — шепчу, голос тих, но настойчив. — Возьми меня снова.

Он снова твердеет внутри меня. Это пьянящее и головокружительное чувство, ошеломляющее, и недостаточное…

 

Наши постельные утехи затягиваются на две недели. Мы смотрим фильмы, традиционно занимаясь любовью во время титров, а то и во время просмотра. Обедаем и снова кормим друг друга плотью прямо за столом. Пробуем всяческие позиции… Пробуем друг друга снизу…

Когда моя разнузданная любовница с улыбкой на мордочке растекается по кровати, решаю отвлечься от эйфории, которая вторит в голове "получилось, получилось"… Ночью, самым благотворным для раздумий временем, думаю, как помочь Кристал всё вспомнить. Разгадка пришла, как только я снова посетовал, что нет помощи от Никона. Он же мне рассказывал о библиотеке владыки тёмных борцов. Владыка заметил, как спустя определённый временной промежуток его память очищается. Он помнил, кто такой и какова его миссия, тело работало на автоматизме во время схваток, но вот детально свои деяния припомнить не мог. А как же анализ ошибок, наработка опыта? Всеосведомлённость помогает, но важен и собственный вклад. Тогда письменность только развивалась, люди на глиняных табличках выдалбливали символы. Владыка занялся тем же самым. Обнаружилась закономерность: воспоминания очищались раз в столетие. Старец предположил, что объём знаний за такой срок для мозга пределен. Спустя век происходит очистка, оптимизация – сохраняются базовые сведения, а события забываются для освобождения места под новые. Каменные скрижали вмещали сотню символов. Мудрецу, конечно, не приходилось их таскать. С помощью тёмной материи можно сделать их невесомыми, да и держать для чтения не требуется, прямо перед взглядом парить могут. Но вопрос хранения оставался. Есть вариант создать хранилище там, где света нет вообще, а туда проникать знакомым способом. Библиотека скрижалей под землёй: сделать нишу в почве и складировать туда записи. Хорошо, что прогресс не стоял на месте. Люди начали выделки кожи под записи приспосабливать. С появлением первых свитков владыка соорудил свой, его можно разворачивать сколько угодно, у тёмной материи нет физических пределов. Естественно, в кромешной темноте. Тогда при свете дня темноматериальные конструкты рассеивались. Да и сейчас есть ограничение: нельзя соорудить предмет в четыре раза превышающий создателя. Но это при свете дня, а в полной темноте ограничений нет. Длинный свиток удобнее, нежели стопка каменных пластин, хотя искать в наборе символов запись о нужном периоде всё равно неудобно. Благо, у человечества появлялись папирус и пергамент, а там до бумаги и книг было недалеко. Но свиток у владыки остался, потому что проклёвывались ростки организации – первый тёмный борец стал вербовать преемников. В свитке хранился облик вассалов. А ещё первые доспехи. Так было задумано, чтобы не принять на работу того же кандидата, ведь отбор вёлся придирчиво. Обладателей нужных качеств стоило ещё поискать. Списка критериев не увидеть, владыка хранил их, ревностно оберегая от чужого взгляда. Никон терялся в догадках, чем заслужил внимание к себе. Слышал только что-то абстрактное об умении видеть Тьму и определять потенциальный сосуд с первого взгляда. Что-то вроде интуитивного профайлинга – кандидат должен видеть в человеке тёмное начало, склонность ко злу. Так можно отыскать вероятных носителей, потому что осколки демонов-братьев не селятся в кого-то без разбора, а тщательно выбирают сосуд.

Новобранец служил ровно век, потом заменялся. Предыдущему стиралась память и жил он потом, не подозревая о своей уникальности. Новичку внедрялся фрагмент демона-брата. Технологию захвата и внедрения старец тоже скрывал.

Когда люди освоили книгопечатание, владыка собрал библиотеку на четыреста томов. Каждый том вмещал информацию за один век. Все деяния вассалов скрупулёзно фиксировались. А свиток был своего рода иллюстрированным пособием. Благодаря ему сохранялся внешний вид не только самого продолжателя, но и его униформа. Нужно ведь не просто копировать достижения военного ремесла, но и развивать с учётом своей специфики. В любом случае владыка заимствовал всё у людей, поэтому униформа тёмных борцов менялась под влиянием общечеловеческой. Никону доводилось рассматривать свиток, правда к томам доступа он так и не получил, но смог заметить мельком, как владыка читал один. Алфавит старцу оказался чужд, он применял для записи всё ту же систему примитивных символов. Наверное, боялся, что спустя очередное столетие умение читать выветрится из головы, а схематичные рисунки останутся интуитивно понятны.

Кстати, называю я владыку "старцем" по примеру Никона. Дело не в возрасте, а консервативности. Первый воин, как типичный представитель уходящего поколения, отвергал прогресс. Что-то он брал на вооружение, а что-то яростно не принимал. Например, всем новобранцам внушалась необходимость использовать колюще-режущее оружие и покрываться стальными доспехами, передвигаться на коне. Да, рыцарь в латах на благородном жеребце внушает трепет, но ведь темноэнергетическим флуктуациям абсолютно всё равно как выглядит противник. Наверное, приверженностью к архаичной норме старец подчёркивал свой статус, как хранителя традиций, внушал уважение к себе, как к умудрённому опытом наставнику.

Я загорелся идеей составить свою Летопись тёмных борцов, раз доступа к первой у меня не имеется, как и непонятно, имеет ли его Никон, и ведёт ли собственную. Летописью зовётся в обобщённом смысле вся библиотека владыки в четыре сотни книг с одним свитком. В частном порядке так именуется единственный свиток. Я же решил создать именно Летопись. Расчёт был таков: неизвестно, вернётся ли к моей Кристал память, а если вернётся, через век вновь исчезнет, как и у меня… Значит, надо фиксировать наши приключения. Я мог бы не усложнять себе задачу, зная о пропадании навыков, но понадеялся на проскопию: если умение читать и писать пропадёт, когда память очистится, можно восстановить, обратившись ко всеосведомлённости. Легче ведь создать какой-нибудь носитель вроде сферы или голографического проектора и всё задокументировать как видеоролик. Наглядность лучше не придумать. Но во мне осталось уважение к печатному слову. Видно, пережиток забытого прошлого. А ещё реплики Кристал до амнезии были так поэтичны, что захотелось сохранить их именно в тексте.

Итак, я поддался этим убеждениям и начал писать книгу. Экстраординарные умения облегчают процесс. Нет нужды писать вручную или набирать текст на планшете. Усилием воли создаю страницу и заполняю.

Небольшой томик в сине-голубом переплёте соткался из чёрного дыма и завис перед лицом. На обложке появилась витиеватая надпись "Наша Летопись тёмных борцов". Надо бы украсить обложку. Буквы строятся в вертикальный ряд, а в середине возникает силуэт из двух равных половин. Обретает чёткость: левая половина – Кристал в том самом одеянии с плаката в моей комнате, правая – я в обмундировании тёмного борца. Книжка открылась. Пустая страница стала пополняться строчками в такт мыслям. Я документировал всё с момента пребывания в чёрной пустоте до первой встречи. Решил оставить пару иллюстраций – цветные картинки разделили текст. Изобразил подругу в момент, когда она узор на мордочке проецировала, и себя в доспехах, когда ответно решил похвастаться талантами. Потом вторая глава (разграничил записи по примеру глав книги): в ней проиллюстрировал тёмное измерение и нашу первую близость в гроте. На шестую главу набралось аж пять иллюстраций, одна содержала семью Кристал, что я видел во сне.

Сперва я придирчиво вспоминал произошедшее с нами, выделял основные моменты. Потом степенно наполнял листы, не забывая снабжать картинками. За две недели "Летопись" поправилась листов на пятьдесят. Я дошёл до описания эксперимента, который назвал "медовый месяц", дальше следовали актуальные события. Значит, пора решить вопрос хранения. Книга не занимает много места, но это пока, в перспективе нужна будет библиотека.

Я вышел в прихожую, отсекая дверью тусклый свет уличного фонаря за окном. Шагнул во мрак. Тёмное измерение встретило привычной сеткой порталов. Мысленным усилием вызвал проход в подземные сооружения. Ячейки с бетонными опорами, трубами, ржавыми перекрытиями выстроились в ряд. Вот стены из песчаника, украшенные иероглифами… Вот густо изрезанные клинописью блоки, наваленные друг на друга… Вот комната, высеченная в толще мрамора, с лавкой, столом и нишами под светильник – весь антураж искусно вырезан в камне. Подходит.

Ныряю туда. Кладу на мраморный стол книгу. Оглядываю комнатку. Каменный куб, выдолбленный в скале. Помещение для монаха-затворника. Два метра в высоту, два на четыре в ширину, ровные гладкие стены, пересечённые ломкими полосами, будто трещины на стекле. Лавка в стене длиной метр, сбоку толстая пластина стола, над ним пара ниш высотой в полметра. Входа сюда не видно. Сканирую всеосведомлённостью пространство вокруг. Мраморная комнатка – единственное уцелевшее сооружение целого подземного комплекса. Храм в горах Тибета помимо части на поверхности – трёх пагод с красными вздёрнутыми по бокам крышами, жёлтыми колоннами и мраморной лестницей скрывал подземную часть: лабиринт из коридоров с кельями. Пятьдесят лет назад храм был погребён сошедшей селью. Над верхней частью залежь камней, а я на глубине пяти метров. Смещение пластов горной породы закрыло и надземную, и подземную часть, уцелела эта комнатка, но рядом стоящая плита забаррикадировала вход, а тяжесть породы запечатала его намертво. Идеальное хранилище.

Вещи из тёмной материи хранятся вечно, если их создавать, отделяя собственный запас. Любой предмет я материализую на время, а потом сгусток втягиваю обратно. Но если выделить немного субстанции, как я делаю в эксперименте с Кристал – перенося частицы во внешний мир, то можно сотворить предмет, которому не страшны тлен и внешние факторы. Я словно придал мысли материальную форму, запечатал корпускулу демона-брата в неорганический сосуд. Но предмет существует, пока жив носитель. Если демон-брат извлечёт из меня осколок, как Тенеброс из Кристал, предмет исчезнет, как и память. Созданный предмет и есть овеществлённый момент памяти, значит пропадает вместе с ней. Особенность моей книги ещё в том, что увидеть её, а тем более прочесть, можно только с моего согласия. Если в эту мраморную комнату проникнет кто-то, он просто не увидит моё сочинение. Для общего, так сказать, доступа я должен захотеть, чтобы книжица стала видна, да и ощутить её получится только при моём желании. Для посторонних она неосязаема.

 

К концу второй недели “медового месяца” я ощутил усталость, ведь отдавал "тёмное топливо", насыщая им подругу. Когда Крис очередной раз нежилась в послевкусии, сказал:

— Лись, уже две недели. Я вымотался. А это значит, что в тебе накопилось много моих сил. Давай отдохнём, а потом можешь потренироваться. Затем я предлагаю заниматься любовью раз в день… Хотя нет… Два раза…

Я тоже устала, но всё ещё чувствую, как пробегает искра, когда мы прикасаемся друг к другу, когда он целует меня, когда шепчет моё имя… Это похоже на зависимость.

— Только два раза в день? — повторяю с ехидцей. — Ну что вы, сэр… Должна сказать, я ожидала от вас большей выносливости.

— Ладно, моя ненасытная хищница. Назови свою цифру, — улыбаюсь, ероша манишку на её груди.

Прикладываю палец к подбородку в притворной задумчивости.

— Хм… Ну, для начала… Как насчёт трёх раз? — игриво шлёпаю хвостом по кровати.

— Согласен. Только с непрерывными поцелуями, — отшучиваюсь, прекрасно зная, что и эту цифру мы превысим. Крис стала меньше уставать, но две недели почти непрерывной сладкой пытки вымотали и её. Значит, она приближается к моим показателям, что не может не радовать.

Тихо шепчу, собственнически обвивая хвостом его талию:

— Я знаю, что ты тревожишься за меня, Павел. Но я не такая хрупкая. Тебе не нужно быть со мной осторожным.

Этот разговор, как и все до этого, заканчивается уже привычным диалогом из стонов, вздохов, кратких восклицаний, чмокающих звуков под аккомпанемент скрипа расшатанной кровати.

Мы падаем на простыни, будучи совершенно обессиленными. Короткий поцелуй – и сон накрывает нас. Двухнедельный марафон страсти позади.

 

Как и в прошлый раз, сюжет сновидения не был осознанным.

Я в своей мраморной читальне. Перевожу взгляд на стол, видя собственную книгу. Потом смотрю вперёд. Двойной шкаф, на каждой створке по четыре полки, загруженные томами. Беру один. На красной потёртой обложке проступает золотой вензель римских цифр "XX". Том летописи за двадцатый век. Страницы жухлые, потрёпанные, словно из пергамента. Строки из символов. Но я не занимаюсь расшифровкой, написанное сразу понятно. Осторожно перебирая страницы и скользя по строкам, выяснил: фрагменты демона-брата делятся на два типа – осколки, части. Осколков двести, а частей семь. К двадцатому веку осколки закончились, потому что оказались расфасованы по тёмными борцам. А вот носители частей… Всегда тёмные борцы предотвращали внедрение. Они бились с теневыми врагами, а те всегда были частями демонов-братьев. Иногда требовалось наказывать пробудившихся уникумов – тех, кто внезапно проявленные силы в корыстных целях использовал. Но главной задачей было не допускать нахождения фрагментами новых носителей. А тёмный борец двадцатого века, знакомый мне Никон Гэрдиан, не только стал последним держателем осколка, ещё и задумал немыслимое. Он вместо беготни за частями позволил им найти сосуды. Произошло это случайно. Как-то раз все семь частей обрели пристанище в одном человеке, коим стал отец Никона. Сын, изгнав части из родителя, приютил одну в себе, благодаря чему оказался носителем не только осколка, но и части. Потом оставшиеся разыскали себе сосуды, а Никон собрал всех в команду. Да, он продолжал искать озлобившихся уникумов, но при этом скрытно руководил носителями частей. В будущем всё скатилось к противостоянию демонов-братьев вне сосудов, а части с осколками разлетелись по мультивселенной. И если осколки по-прежнему клепали уникумов, то части обрели сознание первого носителя, став слепком его личности. Именно поэтому в чёрной пустоте я общался с Никоном, а не с аморфным скоплением тёмной материи. В любом случае у Никона свои дела, потому он меня и оставил. Теперь я – последний тёмный борец.

Занятно.

Убираю том на полку. Окидываю взглядом собрание. Четыреста томов. Это же Летопись владыки! Мне льстит быть первооткрывателем. Чувство приобщения к чему-то сакральному ласкает эго. Но я знаю, кто тешит самолюбие – осколок во мне пытается взять контроль над волей. Выкуси! Примитивные трюки не проймут меня.

Иду к столу и открываю собственную книгу. Моя пока скромнее по объёму, но ведь я в начале. Пролистываю до первой иллюстрации: Кристал в момент первой встречи создаёт проекцию на мордочке. Моя гордая лисичка! Какой ты казалась тогда надменной и какой стала сейчас!

Вдруг я на решётчатом помосте стоянки звездолётов. Руки сложены на груди. Впереди… Что?! Я, но в доспехах тёмного борца. Стою сам перед собой. Опускаю взгляд. Тьма неистощимая! Да я в теле Кристал! Что ещё за перверсии?! Хочу что-то сказать себе напротив, но свет меркнет, наваливается темнота. Я, стоящий напротив, протягиваю себе свёрток. Беру, разглядываю. Мигом забываю о пугающем обмене телами. Ведь в моих руках свиток из выделанной кожи, потёртый, впитавший грязь, с выщербленными краями. Накатывает понимание величия. Такое же было, когда я смотрел на библиотеку владыки. Это летопись, самая первая летопись! Разворачиваю свиток. Рисованные лица юношей идут сверху вниз. А под каждым профилем силуэт в боевой амуниции. Рассматриваю наглядную эволюцию доспехов.

Первым шёл стёганный кафтан – закрывающий до коленей тело бойца ватник. Под ним мятые ботфорты. На голове куполообразный шлем с открытым забралом. В руке воин держал рапиру с двойной крестовой гардой – крест не только расходился планкой вправо и влево, но имел ещё перпендикулярную. Лезвие рапиры неестественно длинное – конусообразная игла длиной в рост владельца.

Ниже боец в чешуйчатом доспехе. Круглые пластинки брони, похожие на монеты, внахлёст налегают друг на друга. Кольчуга закрывала шею и плечи, достигая торса. А под ней мешковатые штаны, заправленные в сапоги. Штаны сминались гармошкой, вылезая по бокам. Голова защищена шлемом, но пошире, чем у первого воителя. Оружием был длинный двуручный меч с простым эфесом из крестовой гарды и удлинённой толстой рукоятью.

Потом шёл доспех с прямоугольным шлемом, где тонкие прорези для глаз дополнялись закруглённой в основании маской. Шлем напоминал ведро. Руки в цельной кольчужной броне прямо с перчатками. А тело покрывает длинная тога, распахнутая под поясом, где виднелся кольчужный фартук. Сапоги выделялись острыми носами. Теперь помимо одноручного меча имелся прямоугольный выгнутый щит без узоров на внешней части.

Далее – пластинчатый доспех римского легионера. Кираса из металлических пластин, уложенных горизонтально. Внушительные наплечники из загнутых листов подпирали шейную защиту, переходя в закруглённый шлем с плотно закрытыми щеками. Лицо выглядывало из треугольного просвета немного. Пояс из стальных заострённых лент покрывал нижнюю часть тоги, а ноги облачены в плетённые сандалии до лодыжек. Сандалии, похоже, были металлическими. Оружие – копьё в рост владельца с деревянным древком.

Воин в кольчужной броне, следующий ниже, удивил плотностью защиты. Лакированный шлем с небольшим гребнем посередине теперь соединялся с кольчугой вплотную и закрывал висящей треугольной пластинкой всё кроме глаз. Наплечники стали округлыми, а до таких же наколенников-чашек вниз шло подобие платья. Руки в латных перчатках с накинутыми кольчужными рукавами. В одной меч с трёхгранным лезвием, выгнутой вверх гардой и эфесом-испанской чашей, что закрывала ладонь целиком.

А вот привычный латный доспех, который носил и я. Только у изображённого шлем с полосой-визором всё ещё напоминал ведро дном ввысь, нагромождённое на глубокую миску – нижнюю часть. Моё обмундирование было таким же, но вот шлем я позаимствовал у последнего в перечне воина. Им был Никон Гэрдиан. Вместо громоздкого латника последний тёмный борец взял за основу экипировку спецназа, но руки и плечи с грудью защищались лёгкой на вид бронёй из наложенных друг на друга угловых пластинок. Верхняя часть доспеха напоминала брюшную часть панциря черепахи, но облегала грудную клетку изящно, упираясь в пояс с двумя накладками по бокам. Штаны в серо-чёрной расцветке "хаки" заправлялись в шнурованные высокие ботинки. Перчатки выглядят куда технологичнее – собранная из плотно прилегающих частей коробка закрывала руку от локтевого сгиба, а кисть спрятана в тканевую основу с налегающей пластиной. Шлем напоминал голову робота: никакого просвета для лица, визор из удлинённых прорезей светился синим, маленькая решётка на месте рта.

Перечень содержал двести бойцов. Доспехи повторялись у многих идущих по порядку, отличаясь деталями. Радикальная смена происходила вровень с историческим развитием у людей. Железное покрытие выглядело компромиссом между защитой и удобством ношения. Лязгающие пластины металла доставляют хлопот, стесняют движения, давят на тело, весят прилично. У ребят из свитка дело обстояло иначе. Тёмная материя нивелирует гравитацию. Доспехи выглядят массивными, громоздкими, но почти неосязаемы. В них любые пируэты можно совершать. То же касалось оружия. Теневые воины не идут на поводу у физики.

Отпускаю нижний край свитка, он сворачивается, тая в непроглядной темноте. Смотрю вбок. Из мрака белизной выделяется мраморный стол читальни. Но теперь на нём не только моя тоненькая книжечка, около ещё одна потолще. Иду посмотреть. Но едва достигаю стола, сон оставляет меня с интригой наедине, резко завершившись.